Колокола Люди — оборотни Жизнь. Теперь я голосую только за Бога

Жизнь. Теперь я голосую только за Бога

        20 Январь 2016              5 коммент.

                        книга
  Ольга и Светлана Бунины

  Теперь я голосую только за Бога

 

Она шла медленно, с трудом переставляя  отечные, как будто бы ватные, ноги. Злой, холодный ветер с издевкой щедро швырял ей в лицо ледяные колючие капли осеннего мрачного дождя. Эти тяжелые  холодные капли больно секли ее прищуренные, уже не совсем хорошо видящие, глаза. Они впивались иглами в глубокие морщины на ее лице и тяжелыми горошинами скатывались на посиневшие от холода, губы. Ей уже начало казаться, что это вовсе не дождь струится по ее лицу, что это не ветер пронизывает ее насквозь, что сама судьба хлещет ее раскаленными прутьями, вонзается в измученное больное сердце. И сердце, не в силах вынести боли плачет, плачет и плачет горькими от боли и обид, слезами. От этого тяжкого сравнения глубоко в груди началось ноющее покалывание. Она остановилась, оперлась  слабой дрожащей рукой о набрякший от дождя слизкий  ствол дерева и начала делать глубокие вдохи. Тяжелая густая масса холодного осеннего воздуха, медленно вливаясь  в ее исхудавшее натруженное тело, заставляя его мелко дрожать от озноба, облегчения не приносила.

Она стояла, тяжело с хрипом дыша, а мимо весело, лаково блестя омытыми дождем боками, проносились уютные, теплые, мягкие «мерседесы», «тойоты», «форды».

Они гордо проплывали мимо нее, с изящным лихачеством окатывая ее с ног  до головы грязными брызгами. Не в силах оторваться от спасительного дерева, чтобы укрыться от этих грязных потоков, она с укоризной глядела вслед этим, довольным собой, лихачам и  только одна — единственная мысль беспомощной птицей билась в ее голове: «Это не машины, это сама жизнь проносится мимо, отшвырнув ее в сторону, как ненужную тряпку, и смешивает ее с этой холодной, осенней грязью». От этой безнадежной мысли сердце заныло, зарыдало в безысходной тоске. Она с трудом оторвалась от такого надежного ствола и слабой, бессильной рукой достала из кармана своего, шитого «на выход» двадцать лет назад  пальто, маленький белый комочек. Боль в сердце горячей раскаленной лавиной нарастала. Она, эта боль, уже готова была поглотить ее слабое тело целиком.

«Только бы не упасть, только бы не здесь», — билось в голове, а слабые дрожащие руки со страхом и надеждой разворачивали малюсенький комочек бумаги, в которую было завернуто ее облегчение, ее спасение – половинка таблетки валидола.

Вторую половинку она оставила дома, на завтрашний день. На последний день перед пенсией. Ее пенсией за честно и самоотверженно проработанные 52 года на свою страну, на свою горячо любимую Родину. Та, вторая половинка валидола, возможно, поможет ей дотянуть до той «щедрой» награды государства за всю ее тяжелую жизнь, за тяжкий труд, за подорванное  здоровье, за потраченные силы, за любовь и преданность, награду в 57 гривен в месяц! Она тяжело вздохнула и принялась старательно  разворачивать бумажный комочек. Ее натруженные за долгие годы работы  руки закоченели от ненастной осенней стужи. Утолщенные в суставах от непосильного тяжкого труда  пальцы, уже давно потерявшие гибкость, плохо слушались. Но она медленно, не торопясь, (не дай Бог!) уронить этот спасительный кусочек, заботливо продолжала разворачивать уже намокающую бумажку. Развернула. И, крепко зажав в ладони это целительное избавление от боли, осторожно понесла руку ко рту. Все! Смогла! У нее получилось! Слава Богу, не уронила! Еще чуть-чуть времени, и боль притупится немного. Совсем — совсем немного, но легче будет дышать и главное — она сможет продолжить свой путь.

      Мимо нее, о чем-то своем весело переговариваясь, в теплых ярких курточках пробежали девчушки. От их юной беспечности, веселого задорного смеха на нее повеяло весенним щебетом птиц.

«Все же не напрасно прожита жизнь, если вот уже которое поколение может свободно, никого не боясь, жить, учиться, радоваться и гулять, весело смеясь» — подумала она, настойчиво рассасывая сладкий ароматный кусочек валидола.

Она стояла, опираясь рукой о холодное дерево, глубоко вдыхая холодный влажный воздух, а мысли унеслись в далекое-далекое  ее детство, в ту позднюю осень 41 года. Да, в ту страшную военную осень, когда немецкие и румынские войска уже заняли Одессу и принялись наводить свой «порядок». «Порядок» без евреев, без комсомольцев, без коммунистов, даже без родственников и семей коммунистов и комиссаров. В той далекой осени, когда боялись не только взрывов, гулов орудийных залпов, стрекочущих автоматных очередей, а дрожали даже от стука кованных немецких сапог, от, по-хозяйски, уверенного грохота в дверь.  Ее мысль перескочила на другое: «Вот ее отец, ее любимый папочка, крепко обнимает ее, одиннадцатилетнюю Лидочку, и шепчет ей на ушко: «Береги, Лидуська, маму, ты остаешься за меня.» Потом помнится мамин плач, который тут же был подхвачен маленькими Любочкой и Толиком… и папу, красивого, молодого, большого и сильного, который еще раз на прощанье махнув рукой, садится в машину. Его – майора Красной Армии срочно перебрасывали на передовую. Единственное, что он успел, это заскочить на минутку к своей семье, чтобы проститься, чтобы в последний раз взглянуть на своих троих малышей и на любимую, донашивающую четвертого ребенка, жену. И еще передать литер на эвакуацию. Да, папа, ее любимый родной папочка, их папочка уехал сражаться за Родину, за партию, за Сталина и за них – горячо любимых, за уже живущих и за тех, кто только должен родиться. За свою семью и за семьи уже погибших его товарищей. Уехал, оставив литер на эвакуацию, как надежду на спасение своей семьи. Верный своему гражданскому долгу, надежный во всем сам, он верил в надежность и честность других. Верила и она – Лидочка.

   Мама вот-вот должна была родить. Она, тяжело передвигаясь, еле справлялась с заботами о детях. Поэтому, завернув литер на спасение в белоснежную салфетку и засунув этот драгоценный для них документ поглубже в карман Лидочкиного пальто, она послала свою дочь — дочь воина, проливающего кровь на передовой, в военкомат. Лидочка и пошла. Помнит, как шла, крепко прижимая руку к карману, помнит, как нашла военкомат, помнит, что обратилась к пробегающему мимо нее лейтенанту. Помнит и то, что выслушав ее, он быстро спросил: «А литер где?» Лидочка аккуратно, боясь повредить документ, вынула его из кармана  и начала  разворачивать, мамиными руками выстиранную, накрахмаленную и отутюженную белоснежную ткань. Но лейтенант, коротко кивнув: «Некогда!», взял из рук девочки так и неразвернутый литер и, почти на ходу, бросив: «Передай маме, чтобы собрала вещи. За вами скоро заедут»,- поспешил прочь по длинному коридору. Лидочка помнит, как она с мамой складывала вещи в дорогу. Они должны покинуть свой дом. Взять нужно было многое, все могло пригодиться. Складывали и связывали узлы и все время, каждый день с утра и до поздней ночи выглядывали в окно, ожидая приезда их спасителей.

   Бои шли уже на окраинах Одессы, а они все ждали, все еще надеялись. Не дождались!

     Кусочек валидола облегчил совсем — совсем немного, ноющую сердечную боль. Измученные  легкие жадно поглощали кислород, смешанный с выхлопными газами от проносящихся мимо нее машин и  этой холодной осенней моросью. А мысль - воспоминание опять унесла ее в ту далекую страшную военную осень. Осень 41 года.

Туда, где они – мама и уже не трое, а четверо детей, затаившись в своей холодной, голодной, темной квартирке, уже спасения не ждали. Они, как загнанные в нору зверьки, ожидали беду и надеялись только на Чудо! Но, увы, чуда не произошло.

      Фашисты были, по-немецки пунктуальны. Они четко выполняли команду: «Очистить город от красной сволочи». Уже в парке «Мизикевича» не хватало деревьев для повешенных. Их окоченевшие трупы с дощечкой на груди, как застывшие от мороза бревна, бились на ветру друг о друга. И только эти аккуратные дощечки оповещали всех и вся, что это коммунисты, комсомольцы, комиссары и все их родные, что это висят евреи и укрывающие их. В общем всех, от мала до велика, ждала участь повешенной красной сволочи.  Теперь и их семья была красной сволочью.  И все они, тесно прижавшись друг к дружке, дрожа от холода, голода и страха, с ужасом ожидали своей участи. И только четырехмесячный Коленька, в тяжких муках рожденный в первые дни войны, не боялся никого и ничего. Он крепко и безмятежно спал у теплой маминой груди, насытившись маминым молоком. Изо дня в день они чутко прислушивались к каждому скрипу, к каждому стуку, боясь выйти из дома. Особенно страшно было по ночам, когда там, за окном, злобно завывал ледяной ветер, когда непроглядная темень траурным покрывалом ложилась на город и когда стук града в стекло смешивался со стрекотом автоматных очередей.  Казалось, что страшней, ужасней и кошмарней этого ожидания не может быть ничего. Но это только казалось…

      Они пришли в серый беспросветный, по-зимнему холодный, вечер. Пришли по доносу соседки, бывшей владелицы всего дома. Она уже давно злобно шипела, что пора избавиться от плодовитой красной заразы. Они пришли.

Нет! Они не пришли, а ворвались, как дикая свора злобных бешеных псов. Они вырвали из рук матери младенца и отшвырнули его, не глядя куда. Крепкими кулаками и коваными сапогами они,  взрослые мужчины, избивали маленьких, ни в чем неповинных детей, и на глазах громко плачущей детворы  до крови били и грязно оскорбляли их мать. Только за то, что она жена коммуниста и офицера.

А потом, когда эти звери отвели свои, алчущие крови, души, они приказали в кровь избитой женщине и ей – Лидочке, следовать под конвоем в комендатуру, даже не дав хоть что-нибудь набросить на себя. И они последовали.  Впереди – немецкий вылощенный, тепло одетый офицер, а сзади, держа автоматы наизготовку, четверо дюжих румынских солдат. На улице стемнело совсем.  Свистя и воя, ледяной морозный ветер хлестал дождем вперемешку со снегом. Хлестал по ничем не прикрытым, в крови, головам, по голым, от разорванных кофточек плечам и по босым ногам.  Босые, заледеневшие ноги пленниц скользили по уже почти замерзшей слякоти. Их полураздетые тоненькие тела сильно дрожали от лютого холода, а зубы от страха и озноба мелко цокотали, не попадая друг на друга.

   Они шли сквозь строй повешенных, подгоняемые грубой, издевательской бранью и сильными толчками прикладов. Кровь сочилась из ран на голове, ран на руках, ран на ногах и из ран сердца, от незаслуженных оскорблений, незаслуженного наказания, от страха за себя и  за  плачущих беспомощных малышей, оставшихся дома в полной темноте совершенно одних. Сами, почти младенцы и с грудным Коленькой на слабых детских ручонках.

   Они шли.…  И, вдруг, сильный удар между лопаток свалил Лидочку на шершаво-колючую ото льда и снега, землю. Больно ударившись о замерзшую твердь, она бессильно распласталась. Но за тем, свалившим ее с ног, ударом последовал пинок тяжелым сапогом в бок и лающая команда: «Встать, идти». Мама кинулась на помощь своей дочери. С неимоверным усилием она начала помогать Лидочке подниматься, но в этот момент из носа и рта избитой девочки потоком хлынула алая кровь. Лидочка уже не могла дышать. Мама судорожными движениями начала сгребать снег и  с мучительным стоном выдохнула: «Глотай, доченька, глотай».

Она, стоя голыми коленями на ледяной земле, сгребала с нее снег, давала глотать его своей, истекающей кровью, дочери.  Она, обо всем забыв, прикладывала снег и лед к переносице девочки, растирала ее лобик и только одна мысль билась в воспаленной материнской голове: « Холод поможет, должен помочь!!!»

А крепкие, здоровые, подогретые спиртом и согретые теплой одеждой, красномордые мужики, тыча в них  толстыми пальцами, ржали, как дикие жеребцы. И только один, прикрыв лицо (вроде бы прикуривая), с сочувствием и жалостью глядел на происходящее. То ли проглоченный снег, то ли лед, положенный на переносицу, то ли страстная материнская убежденность в спасении дочери помогли, но кровь, струящаяся изо рта и носа Лидочки, остановилась. Вконец ослабевший, избитый ребенок понемногу начал дышать. Она судорожно делала все более глубокие вдохи. В висках у нее стучало тяжким молотом, перед глазами расплывались красно-фиолетовые круги, в ушах что-то назойливо звенело. Запах крови вызывал у девочки тошноту. Ей хотелось только одного – лечь и уснуть и никогда не просыпаться! Но лающая команда заставляла идти дальше.

Фашисту надоел этот «театр». Он очень торопился в тепло, в комендатуру.

Он очень торопился выполнить приказ. И они опять пошли. Шатаясь от ветра, скользя по льду, спотыкаясь до крови сбитыми босыми ногами о затвердевшие глыбы. Они шли. Вот и комендатура. Немец что-то прогавкал и трое солдат, четко развернувшись, куда-то ушли. Лидочка с мамой остались под охраной одного.

Им оказался тот самый румын, который с сочувствием и жалостью глядел на страшную картину оскорбления и унижения человека человеком.

Немец что-то приказал румыну, а сам, четко чеканя шаг блестящими кожаными сапогами, вошел в комендатуру. Когда с гулким стуком за ним захлопнулась дверь, солдат повернулся к пленницам и спросил, обращаясь к матери: «За что вас взяли?» Мама, еще не веря, но уже на, что-то надеясь, начала показывать на руке 4 пальца и быстро-быстро повторять: «капи, 4 капи». Румын мягко отвел ее руку и произнес: « Говори по-русски. Я понимаю». Мама, уже не плача, сказала: «Взяли только за то, что мой муж офицер и воюет на передовой». Румын понятливо закивал головой, указывая в сторону захлопнувшейся двери: «Он пошел за приказом о вашем расстреле и повешении. А деток ваших отправят в Германию. Настороженно поглядывая на дверь комендатуры, он достал из нагрудного кармана фотографию и, показывая ее Лидочке с матерью, произнес: «Это моя семья. У меня тоже четверо деток остались без меня и без помощи.  Слушай внимательно, пока не наступил комендантский час, беги с дочерью, спасайся, мамка».

       Мать, схватив за плечи дочь и прижав ее к себе,  уже, было, сделала шаг в сторону, но с беспокойством повернувшись к солдату, неуверенно спросила: «А, как же Вы?»      «Беги, беги, мамка. Беги побыстрее, пока тот зверь не вернулся. Я как-нибудь выкручусь! — и уже вослед уносящим ноги добавил: «Скажу, что отлучился в уборную, а вы сбежали. Беги! Беги быстрее, мамка»!  И они насколько хватало сил побежали. До конца комендантского часа оставалось времени в обрез. Притихший, затаившийся в страхе город, окутала смертельная опасность. Они бежали сквозь непроглядную темень,  сквозь  в край  разбушевавшуюся непогоду.  Две  измученные,  почти до смерти избитые,  в засохшей крови, полуголые, но еще живые, они бежали.  Бежали, задыхаясь до судорожных болей в груди, заглатывая колючий, режущий морозный воздух. Пронизывающий ледяной ветер, как бы улюлюкая, дул, подталкивая в их избитые полуобнаженные спины. Босые, все в ранах, вздутые от ударов и жгучего мороза ноги, быстро-быстро семенили, не ощущая уже ни раскаленного холода, ни боли. Сухие, как острие ножа, снежинки больно слепили, секли воспаленные глаза. Но для матери и дочери все это было не важно. Они бежали, они спасались от смерти, они из последних сил торопились спасти своих  любимых малышей. Времени до начала комендантского часа почти не оставалось. Они должны, они просто обязаны, они смогут успеть.  И они успели. Когда Лидочка с мамой полуживые, полузамерзшие,  буквально ввалились в свою квартиру, их до боли в сердце поразила царившая там тишина.  «Родненькие, где же вы?» — то ли простонала, то ли прорыдала  несчастная мать. И тут, в этой могильной тишине, раздалось вначале тихое попискивание, а потом громкий обиженный плач голодного младенца.  Ему в унисон забасили плачущие Любочка и Толик. 

«Живы, Господи, они живы!» — облегченно выдохнула уже потерявшая всякую надежду мать.

И тут же, плача, просительно продолжила: «Лапушки мои, кровиночки, тише, не плачьте, тише. А то кто-нибудь услышит». И эти малютки, уже понимая это «кто-нибудь», тут же замолчали, только еле слышно всхлипывали. Умолк даже Коленька. Но тут было все ясно. Истерзанная мать, кое-как помассировав набухшую затвердевшую грудь, вложила раненный от ударов сосок в его плачущий ротик. Коленька жадно вцепился в этот спасительный сосок. Так и сосал он горячее материнское молоко наполовину с материнской кровью. А потом они наспех, одевшись сами и как можно теплее закутав детей, уходили, нет, не уходили, а убегали, спасались от смерти. 

Они покидали свой дом, родные стены, ставшие для них в это жестокое военное время западней. Избитая, окровавленная мать с четырьмя маленькими детьми уходила в черную ночь, торопясь отвести страшную беду от своих кровинушек.

Лидочка со спящим Коленькой на слабых, сбитых до костей, ручках, мама с маленьким Толиком и Любочкой. Они шли. Злобный ледяной ветер, кружась и воя,  бил им в лица, толкал в спины, издевательски проникал под ветхую одежонку.  Колючий снег до боли сек глаза, иглами вонзался в оголенные измученные  руки. Лютый мороз звенящими льдинками забирался в нос, горло, казалось, проникал  в каждую клеточку. А они, с трудом переставляя слабые ноги, шли.  Беспросветная  ночь тяжелым гнетом опустилась на, казалось бы, вымерший город. А они шли. Каждое деревце, каждый куст, внезапно появляющийся на их пути, страхом вонзался в их сердца, головы,  души, во всех них и так до смерти напуганных. А они шли, пятеро несчастных, беззащитных, измученных. Шли навстречу своему спасению. Шли, дрожа от холода, шарахаясь от любой тени, от любого звука. Шли! И дошли!

       Когда испуганная бабушка Дуня открыла им двери, у них хватило сил только переступить заветный спасительный порог. А потом было два месяца беспамятства в лихорадочном смертельном жару, на чердаке бабушкиного домика, крытого соломой.

Два ужасных месяца, когда костлявая с косой, казалось, облюбовала и этот небольшой домишко, и этот ветхий холодный чердак, и этих, уже почти спасшихся от неминуемой гибели несчастных, двух женщин и четверо детей.

И то ли все они родились под счастливой звездой, то ли так было угодно Богу, но смерть отступила. Нет, она не ушла совсем, она именно временно — отступила. Отступила от них. Ей, костлявой да ненасытной, сейчас было много простора для разгула. Это наступил ее час, ее пир, ее жатва. И она своей отточенной косой жала. Под корень срезала и старых, и молодых,  и совсем — совсем маленьких. Всех! И под корень!

      Женщина тяжело вздохнула, покивала седой головой своим невеселым воспоминаниям и медленно пошла дальше. Половину пути она уже осилила, осталось осилить второю половину. Дождь продолжал моросить. Он не лил, как из ведра, не частил крупными каплями, он упорно занудисто моросил, пропитывая своей серой холодной моросью дома, деревья и людей. От этой нескончаемой сырости, от этого холодного мокрого ветра и люди, идущие навстречу, смотрелись серыми, унылыми и угрюмыми.

   Она шла, вдыхая эту тяжелую ватную влагу, а воспоминания, как бы оберегая ее больное сердце, перенесли уже совсем немолодую, исстрадавшуюся, больную женщину в осень 1944 года. Первую осень, после освобождения ее родного города от фашистских захватчиков.

   Осень 1944 года выдалась ранней и  по-зимнему холодной. С моря дул резкий, пронизывающий насквозь ветер, обрушивая на город ледяные струи дождя вперемешку с мокрым лапчатым снегом. Голые деревья воздавали к небу обугленные  черные ветви. Эти, застывшие в благодарственной молитве ветви, молили Бога о Победе, о Спасении, о Жизни. О Победе, Спасении, Жизни всего прекрасного, доброго и справедливого на измученной, испепеленной войной, многострадальной земле. Деревья, овеваемые студеным  ветром, молились. А люди, спасенные от унижения, истребления и гибели, люди, полуголодные, полуодетые, полуживые, не глядя на бушующую непогоду, засучив рукава своей ветхой одежонки, принялись за работу. Все, кто выжил, все, кто был спасен, все – от мала до велика, забыв про непогоду  и невзгоды, с радостью и гордостью за свою Армию, за свою страну, за своих спасителей, кинулись расчищать – разгребать руины, восстанавливать фабрики и заводы, не щадя ни сил своих, ни оставшегося здоровья. Они  знали, они  твердо верили, что, не погибнув в жестокой оккупации, они выживут, они будут жить, когда вольно и свободно, не боясь никого и ничего, можно ходить по своей родной земле, можно трудиться на ее благо. И они трудились.

Трудились по 12-14 часов в сутки, живя одной-единственной надеждой на полную Победу своей армии. В ту далекую осень Лидочке было неполных 15 лет.

Ликующая радость от встречи с такими родными, такими сильными, такими долгожданными своими солдатами — своими победителями  постепенно перешла в повседневную заботу, в тяжкие будни.

       А будни, действительно, были тяжкими. Слава Богу, в их семье выжили все. И всех надо было накормить, одеть, согреть. Государство, которое спасало весь мир от черной фашистской чумы, как могло, поддерживало жизнь своих людей. Рабочему выдавалось по 750 грамм черного хлеба, а на каждого неработающего едока – по 250 грамм. В их семье работала одна мама, а едоков было четверо. Эти небольшие черные кубики  не могли, ну никак не могли насытить подрастающую детвору. Вечно голодные, они не плакали, они не просили еду.  Они только молча, моляще глядели на маму и Лидочку своими огромными, на худеньких личиках глазищами и постоянно сглатывали голодную слюну.

Невозможно было выдержать эти молящие о кусочках хлебушка глазенки. И Лидочка не выдержала.

Сама, как тростинка, бледная до синевы, намотав на ноги (для тепла) сухие тряпки, закутав голову платком, поддев для солидности под мамину кофту старенькую душегрейку, отправилась в дорожно-механические мастерские с просьбой принять ее на работу. Совсем недавно открывшимся мастерским катастрофически требовались рабочие руки. Армии срочно нужны были шпалы для ремонта железных дорог. Все для Победы, все – для жизни и все-все срочно.

   Лидочку приняли разнорабочей. Теперь она  с восьми утра идо восьми вечера будет работать в мастерских, работать для Победы, для спасения своей семьи.

Теперь она уже не едок на маминых плечах. Она теперь – рабочий человек. Человек, который ежедневно будет приносить в свой дом, для своих сестрички и братишек по целых 750 грамм хлеба!

Лидочка  гордо шла по улице, не обращая внимания ни на холод, ни на ветер, ни на валивший мокрый снег. Она – эта рано повзрослевшая былиночка не думала о тяжести, которую сама взвалила на свои  худенькие плечи. Она не думала о том, что целых 12 часов изо дня в день ей придется, несмотря на мороз, холод, ветер и снег, носить своими слабыми ручонками тяжелые носилки с влажными опилками. Она с радостью думала  о том, что благодаря ей, малышам будет сытнее и что на 200 рублей зарплаты можно будет их побаловать  еще и картошечкой вволю.

   От этих мыслей  в душе Лидочки пело. Вернувшись домой, Лидочка принялась за повседневные дела: вычистила печку, пересеяла золу, смешала ее с небольшим количеством угля и вскоре печь загудела, запылала, разнося тепло по остывшей квартирке. Малышей усадила поближе к теплу и, рассказывая им о полученной работе, начала готовить обед. Она взяла маленький кусочек черного, твердого, как камень, хлеба, мелко-мелко раскрошила его ножом, залила кипятком, чтоб набухал. Затем тщательно промыла три картофелины и  вместе с уже чистой  кожурой потерла на мелкой терке. Аккуратно отсыпала две столовые ложки перловки и вместе с натертым картофелем выложила в кастрюлю с набухающим хлебом. Поставила большую тяжелую кастрюлю на огонь и хорошенько все размешала. Заглянула в корзинку. Там на самом дне лежали четыре средних луковицы и в самом уголке одна чуть поменьше. Лидочка хотела отрезать от маленькой луковицы половинку, но,  подумав, махнула рукой и начала чистить всю. Гулять, так гулять.

Сегодня праздник. Завтра она уже принесет в дом заработанный ею хлеб.

Меленько порезала луковичку, налила на сковородку одну ложку рыбьего жира и высыпала  на него лук. Еще немного и на раскаленной сковороде зашипел, поджариваясь, лучок, разнося по квартире вкусный аромат. Детвора, как завороженная, следила глазенками за каждым движением сестры, молча сглатывая слюнки. Только маленький Коленька, дергая Лидочку за подол, жалобно заныл: «Хоцу кусать, кусать хоцу».  «Сейчас, мой маленький, сейчас. Потерпи совсем — совсем немножечко», — ласково утешала старшая сестра братишку. Сама же, не менее голодная, быстрым сноровистым движением всыпала в шипящий лук небольшую горстку серой муки (чтобы было погуще) и смешала  зажарку с варевом. Еще самую малость соли для вкуса — и все!!! Еда готова. Усадила детей за стол, отрезала по кусочку хлеба, посолила его и торжественно вручила каждому, в который раз напомнив, чтоб откусывали по малюсенькому кусочку и долго-долго разжевывали. Насыпала по тарелкам горячей похлебки и устало умостилась рядом, зорко приглядывая за малышами. Ели медленно, наслаждаясь теплом, горячей, тягучей, очень вкусной жидкостью. Рассасывали, разжевывали, растирали кисловатый твердый хлебушек с сероватыми крупинками слегка горькой соли. Ели, как можно дольше, растягивая это ни с чем несравнимое наслаждение. Ели досыта – Лидочка много наварила. А, наевшись, начали «кунять» носиками. Привычная к подобному поведению малышей, Лидочка быстро уложила их на широкую кровать, заботливо укутав одеялом. Эта большущая железная кровать была их единственным на всех, местом отдыха. Все! Малыши накормлены, довольны и спокойно  спят, мерно посапывая носиками. Лидочка глянула в окно. Там в холодном вихре кружились снежинки.

Спокойная мирная ночь опускалась на уставший город, неся на своих мягких крыльях покой душе и уставшему, натруженному телу. 

Лидочка сладко потянулась, глянула на, уютно спящих малышей, опять на окно и, тяжело вздохнув, отправилась на кухню. Скоро вернется с работы уставшая голодная мамочка, а дел еще невпроворот. Девочка чуть-чуть прикрыла задвижку и поддувало, чтобы жар в плите подольше не выветривался, помыла посуду, наносила с колонки воды побольше и поставила на плиту греть. Скоро придет мама! Надо все успеть сделать, чтобы она, родная, могла хоть дома спокойно отдохнуть, отогреться, набраться сил.

   А потом, когда вернувшаяся с работы мама помылась горячей водичкой, поела горячего варева, Лидочка  с гордостью поведала ей, что с завтрашнего дня она – Лидочка тоже рабочий человек, что завтра они вместе пойдут на работу!

   Мама обняла свою, столько горя перенесшую, дочь, ласково погладила ее худенькое неокрепшее плечико, молча кивала в такт Лидочкиным словам, а в глазах у нее застыли невыплаканные слезы. Плакать было нельзя! Нельзя было омрачить гордую радость девчушки. Плакать она будет потом, когда, Лидочка, намаявшись за долгий день, будет крепко спать, набираясь сил перед первым рабочим днем.

Дети будут спать, а их мать, зажав зубами уголок подушки, будет горько плакать. Плакать от невыносимой усталости. Плакать оттого, что не может накормить досыта своих малышей. Плакать, жалея свою неокрепшую, худенькую, как тростиночка, старшую дочь, которой завтра, нет, уже сегодня предстоит тяжелый рабочий день. Безнадежно плакать, в который раз перечитывая, полученное совсем недавно извещение о геройской гибели ее мужа, отца ее детей, конца ее надеждам, ее любви, ее опоры. Горькие вдовьи слезы будут мучительно выливаться прямо из сердца, не принося ни облегчения, ни успокоения, пока тяжелый беспокойный сон не сморит исстрадавшуюся мать.

     На следующий день ровно в восемь часов утра Лидочка приступила к работе. «Должность» ее называлась – разнорабочая возле распиловки леса. Работа не требовала затраты ума, зато для ее выполнения нужны были огромные силы. Силы были у мужчин, но те воевали. А те, кто работал на пилораме, старики и комиссованные из армии полукалеки, сами еле справлялись с тяжелыми бревнами. Им в помощь набралась целая бригада детишек одного возраста с Лидочкой. На одни большие деревянные носилки  ставили по восемь человек, слабых от голода, кое-как одетых детей. По двое на каждую ручку носилок. Их задача была простой – относить от пилорамы опилки и в конце двора сбрасывать их в глубокую яму. Глубокие тяжелые носилки доверху наполнялись влажными горячими опилками. Слабые детские ручки дружно подхватывали их и размеренно шагая, несли эту тяжесть через длинный двор мастерских. И так 12 часов в день. Восемь часов – рабочий день, один час перерыва на обед и три часа в пользу Победы – бесплатно! И Лидочка работала. Работала, не жалуясь никому на ужасную усталость, на боли в руках, ногах и пояснице, на холод и на непреодолимое, назойливое сосущее, вечное ощущение голода. И еще постоянно хотелось спать. Спать и есть, есть и спать. Но она терпела. Терпела, не ноя,  не плача. Она еще находила в себе силы и дома помогать матери. Гордая мысль, что она тоже кормит семью и что она тоже приближает день Победы, помогала ей находить в себе силы для тяжкого труда. Но зато с какой гордостью она принесла домой и вручила своей маме свою первую зарплату – 220 рублей.

   Мама целовала ее и называла кормилицей.  Сестренка и братишки как-то по-новому начали смотреть на сестру. А как же! Целых 220 рублей заработала.

      ….. Старая женщина грустно усмехнулась своим воспоминаниям. 220 рублей в месяц, а 1 буханка  коммерческого хлеба, стоила тогда 200 рублей. Раздавшийся оглушающий грохот заставил старую женщину вздрогнуть от испуга. Мимо нее с ужасными  все заглушающими звуками из выхлопной трубы промчался массивный черный мотоцикл. На нем уверенно восседал одетый в кожаный костюм крепкий парень  в шлеме на голове. Идущая навстречу женщине, компания молодых ребят с восторгом, восхищением и завистью глядели вслед ездоку. Глядя на их блестящие от восторга глаза, женщина успокоено подумала: «Ну и слава Богу, что только восторг». А она до сих пор, слыша и видя мотоцикл, испуганно шарахается.

Никак ее память не забудет страшных дней фашистской оккупации, когда колонны черных тяжелых мотоциклов медленно продвигались по булыжной мостовой родного города. А сидевшие  в коляске и сзади  водителя здоровенные мужики со свастикой на рукаве, из автоматов расстреливали всех и вся на своем пути.

Слава Богу, что нынешней молодежи не пришлось этого видеть. И дай Бог, чтобы они никогда не увидели подобное. Пусть живут и радуются, и будут счастливы. Только ради этого можно считать, что  ее жизнь и жизнь ее поколения, прожита не зря!

       Женщина от этих мыслей как-то подобралась вся, подтянулась и вроде бы даже помолодела немного. Она шла, уже не замечая непогоды.

       Она помнила все: и тяжкий труд, и учебу по ночам, и получение диплома фельдшера. Она помнит каждый из 52 лет свой рабочий день. Она помнит почти каждого больного. Она помнит, но и ее помнят. Помнят и уважают. И не только они, но и их дети. Не напрасно прожита ее жизнь. Она достойно прожила все годы, честно трудясь на благо своей Родины, любя свою страну и гордясь ею. Женщина остановилась.

Мысль, возникшая у нее в голове, жгучим стыдом окрасила щеки: «Зачем я здесь? Я, которая никогда в жизни ничего  ни у кого не просившая?! Зачем я сюда иду?» Она уже, было, решила повернуть назад, но негромкий мягкий баритон остановил ее: «Бабушка, что же Вы остановились? Проходите».

Перед ней у полуоткрытой двери стоял одетый в пятнистую форму, молодой крепыш. «Вы ко мне обращаетесь?» — неуверенно спросила  у парня женщина.  «К Вам, к Вам, бабуля. Вы же, наверное, на прием к депутату Верховного Рады пришли? Так это здесь. Проходите, пожалуйста». 

И старая женщина, еще сомневаясь, неуверенно переступила порог, а в голове пронеслось: «Просить ничего не буду! Только поговорю, расскажу о своей жизни. Ведь не к чужому же иду. Сама выбирала человека из такого большого количества кандидатов. А просить не буду ничего! Пусть только поговорит, пусть только узнает, как живут его избиратели. Может, в Верховном Раде на заседании похлопочет за нас. А просить ничего не буду!»

Уже успокоенная, она прошла по длинному коридору к секретарю. Секретарь, немолодой полулысый мужчина, на ее несмелое: «Здравствуйте, мне назначено на 12 часов», — холодно блеснув линзами очков, коротко бросил: «Если назначено, вызовут. Ждите». Женщина так и осталась стоять у стола. Ждать. Старой, больной,  уставшей женщине минуты ожидания казались вечностью.

Ей – медику, человеку во всем всегда пунктуальному (медицина не терпит расхлябанности), человеку, который всю жизнь с уважением относился к своему и чужому времени, было непонятно это ожидание.

Стрелки настенных часов показывали уже 12.20, а она все стояла и ждала, пока ее вызовут. Секретарь из-за кипы бумаг бросал на застывшую в ожидании женщину недовольные взгляды. Его нервировал, его раздражал этот живой монумент усталости, скорби и ожидания. Не выдержал. Резко отодвинул от себя исписанные листы, угрем проскользнул  за массивную, оббитую коричневым  дермантином, дверь.  Неумолимая стрелка часов продвинулась еще на пять минут. Ожидающая вызова женщина, как прикованная, следила глазами за этой черной стрелкой часов, которые четко отсчитывали уходящие минуты ее жизни. «Зачем пришла, зачем жду?» — билось у нее в голове: «Кому пришла открывать свою душу, выливать свою боль?

Разве поймет ее человек, который так пренебрежительно заставляет ждать усталого больного человека? Ведь сам же назначил время. Нет, надо уходить!» Но в душе женщины уже закипала волна праведного гнева: «Нет, все же дождусь! Все же загляну в глаза человеку, который в предвыборной компании в своих выступлениях твердо обещал: «..Я смогу защитить Ваши интересы…. И всегда остаюсь верным клятве о Защите Ваших интересов».

   Стрелка часов продвинулась еще на пять минут. В это время из-за тяжелой двери вынырнул секретарь и, даже не глядя на  женщину, сухо кинул: «Можете зайти». И она, с трудом переставляя затекшие от долгого стояния ноги, медленно пошла к двери.

   Еще минута и она переступила порог. За ней мягко захлопнулась дверь. Кабинет, весь залитый ярким светом из большой красивой люстры, встретил ее теплом. Это там, за высоким окном, было холодно, мокро и тоскливо, а здесь  из светлой высокой комнаты на женщину повеяло уютом и надежностью. Она огляделась.  Красивая ковровая дорожка вела к большому письменному столу. Недалеко от этого сверкающего полировкой стола, у самого окна находился стол поменьше с компьютером. За ним,  не отрываясь от своей работы, сидела молодая симпатичная девушка.

   «Проходите, пожалуйста, сюда»,- женщина повернула голову на раздавшийся голос. Увлекшись разглядыванием уютного светлого кабинета, она как бы забыла, для чего   здесь находится. Но негромкий, четко поставленный голос вернул ее к действительности. Стараясь, как можно меньше ступать на ковровую дорожку (чтобы не наследить), она пошла навстречу голосу. Сердце в груди затрепыхалось, гулко забилось.

Старая женщина, волнуясь, как школьница, медленно приближалась к столу, за которым сидел тот человек, который клялся им, своим избирателям, в том, что борьба за их интересы будет главной целью в жизни.

Человек, которому она поверила, как родному и к  которому  сейчас она, старая, выработанная, больная женщина шла со своими бедами, болями и обидами. Еще секунда и они встретятся глаза в глаза.

        Глаза…. Сколько их она повидала за свою долгую жизнь. Чистые, ясные, как утренняя роса, доверчивые детские глазенки. Ласковые, добрые и часто припухшие от пролитых и не пролитых слез, до боли любимые глаза матери. Глаза, пылающие любовью и страстью – это глаза ее, уже умершего, мужа. Умные, искрящиеся весельем, добрые нежные, самые прекрасные глаза-озера родной доченьки. Она видела глаза, в которых плескалась невыносимая, всепоглощающая боль – это глаза, вверенных ее заботам, больных. Она хорошо помнит холодные, пустые жестокие глаза эсэсовца, ведущего ее с матерью в комендатуру. Еще ей навсегда запомнились страшные в своей безжизненности, выпученные глаза повешенных. В них уже не было ни страха, ни боли – никаких чувств. В них только застыло серое безграничное  осеннее небо. Каких глаз она только не перевидала: веселых и грустных, добрых и злых, ласковых и жестоких – разных. И всегда, не ошибаясь, по глазам узнавала почти все о человеке.

Еще секунда…. С какими же глазами сейчас ей придется встретиться?

        «Здравствуйте», — негромко произнесла женщина и уверенно посмотрела в лицо сидящему перед ней мужчине. Нет, не в лицо, а в глаза.  С крупного, хорошо ухоженного лица, из-под тяжелых век серьезно и очень внимательно глядели на нее небольшие, глубоко посаженные глаза. Такие глаза бывают, наверное, только у разведчиков. Сосредоточенные, пронизывающие, многое повидавшие, умные глаза – глаза моментальной фотосъемки. Да, человеку с такими глазами можно рассказать все без утайки. Он поймет. Но вот проникнется ли этот человек ее болью, захочет ли понять и помочь, она не знала.

Эти глаза были стражей, были закрытой дверью  к сердцу этого человека. Видимо, знать, видеть и понимать можно многое, но и многих, а вход  в сердце открыт был не для каждого.

Глядевшие на женщину глаза-буравчики немного потеплели, оттаяли. А привставший из-за стола человек уже пожимал слабую руку женщины и заботливо просил присаживаться. Женщина благодарно опустилась на мягкий удобный стул и в нерешительности замялась. Она не знала, с чего начать разговор, как объяснить сидевшему перед ней человеку причину своего посещения. Впрочем, она уже и сама не знала, для чего так долго добивалась встречи с ним. Натруженные  за многие годы работы руки слегка подрагивали, во рту пересохло, а сердце, ее больное, изношенное сердце, заволновалось, затрепыхало, выбрасывая неравномерными толчками горячую кровь. От волнения, исхудавшие бледные щеки женщины, покрылись слабым румянцем. Она начисто забыла все фразы, все доводы, которые выстрадала, выносила, вымучила в себе за два года ожидания встречи с выбранным ею депутатом.

   «Ну, что же, давайте знакомиться. Меня зовут Петр Юрьевич!» — мягко заговорил депутат. «Знаю, знаю. Я почти все о Вас знаю»,- быстро заговорила женщина и тут же пояснила: «По предвыборным плакатам знаю. По Вашей предвыборной программе знаю. Я не одну Вашу встречу с избирателями не пропустила. Поэтому и голосовала именно за Вас».  «Спасибо за поддержку и за оказанное мне доверие. Но все-таки, по какому вопросу Вы ко мне пришли?» — поинтересовался депутат. А женщина, как бы не слыша его вопроса, продолжала: «Да, о Вас я знаю почти все.

А теперь хочу, чтобы Вы со мной познакомились, с той,  которая из всех кандидатов в депутаты Верховного Рады выбрала именно Вас.

Мне в этом году исполнился 71 год и встретила я свой день рождения в больнице. Дочь и внуки с самого утра поздравили меня да и разбежались по своим делам. Так что  времени у меня было очень много. Какие дела в больнице – лежи и выздоравливай. Вот я и лежала, а перед моими глазами, как в замедленном кино, проходила вся моя жизнь. Хочу вот Вам рассказать ее всю, чтобы Вы знали, чтобы Вы своими глазами видели тех, за кого добровольно взвалили на себя тяжелую ношу – бороться за наши интересы». Женщина тяжело вздохнула, расстегнула лежавшую у нее на коленях сумочку, достала из нее увесистый, завернутый в целлофан, пакет и начала медленно его разворачивать. А развернув,  разложила на столе перед ошеломленным депутатом старую, толстую трудовую книжку, дипломы, награды, благодарности и, указывая на них худой, со вздутыми венами и скрюченными суставами, рукой, грустно произнесла: «Вот, перед Вами вся моя жизнь! Я – участник Великой Отечественной войны, «Ветеран Труда», жертва фашизма. По специальности – я фельдшер. Общий стаж работы – 52 года. Вот перед Вами моя трудовая книжка», — женщина протянула депутату старенькую распухшую  книжку и продолжила: «Посмотрите, записей с мест моих работ – всего пять, а распухшая она от бесчисленных благодарностей, наград и поощрений. Имею награды: медаль «За доблестный труд», «Ветеран труда», «Отличник здравоохранения». Всевозможные нагрудные значки: «Наставник молодежи», за активное участие в профкоме в течение 15 лет «Ударник коммунистического труда».  На «Доске почета» моя фотография была постоянно. Была избрана депутатом райсовета.  В честь освобождения Украины Указом Президента страны в 1994 году была награждена памятным знаком. Я человек не военный и награды мои заслужены честным, самоотверженным трудом на благо людей, на благо моей Родины. Когда моя страна была в беде, я, еще сама ребенок, но пошла работать. По двенадцать часов в сутки: полуголодная, полураздетая работала на 25 градусном морозе. Я знала – так надо! Не пропустила ни один воскресник по очистке города от завалов после бомбежек, по озеленению города. Исправно платила подоходные налоги, профсоюзные, налоги в пользу Красного креста. Я знала – моя Родина в беде и ей надо помочь. Поэтому и 100 – 150% месячной зарплаты отдавала на облигации, на восстановление народного хозяйства. Работала, не покладая  рук, а заработанные своими детскими руками деньги, не жалея, отдавала на восстановление памятников погибшим, благотворительный фонд детей-сирот. Сама полусирота, я, понимала, что без помощи людей государству не справиться, что, только благодаря самоотверженному труду своих граждан, благодаря их бескорыстной помощи, родная страна сможет выбраться из руин, окрепнуть и расцвести. Да, не жалея себя, не жалуясь жила, как в скоростной гонке. Мое детство искалечила и отобрала война. Поэтому среднюю школу я закончила заочно. Тяжело, ох как тяжело работала, но страстно хотела учиться и училась. Училась ночами, когда все спали, когда измученное после работы тело, разламывалось от усталости, а глаза слипались. Училась заочно и окончила мед. училище на «отлично». Смогла! Сумела! А потом  дни и ночи оказывала помощь больным. Очень любила свою профессию и была счастлива, что своими руками, своей заботой приносила людям облегчение и выздоровление.

Излечивая людей, сгорала сама. 52 года стажа! Да разве 52? Если сосчитать десятилетия, которые я работала на 1,5 ставки, да еще общественные нагрузки, да работу в профкоме – наберется больше, чем 152 года.

Эти годы для моего организма не прошли даром. Итог такой: 71 год, пенсионерка, инвалид 2 группы и 57 гривен пенсия!» Женщина грустными глазами поглядела на сидящего перед ней мужчину и умолкла, с трудом сглатывая подкативший к горлу ком. «Так чего же Вы хотите? Чем, я Вам могу помочь?» — пододвигая ближе к женщине разложенное ею, недоуменно спросил депутат. Женщина, все-таки проглотив сдавливающий горло ком, как-то бесстрастно, вроде бы для себя одной, повторила вопросы мужчины: «Чем Вы можете помочь? Чего я хочу?» — а потом, выпрямившись всем своим исхудавшим, от болезней,  недоедания телом, уже окрепшим голосом рассудительно продолжила: «Когда моя Родина была в беде, я, не думая о себе, бросалась ей на помощь. Всю жизнь я, не щадя ни сил своих, ни здоровья, работала на ее благо, на ее процветание. Теперь в беде я! А Вы спрашиваете: «Чего я хочу?» Я хочу достойно жить, нормально питаться, вовремя платить за квартиру, сама покупать нужные для меня лекарства. Чего я хочу? Я не видевшая детства, не знавшая счастливой юности, тяжело и много проработавшая всю свою жизнь, отдавшая все свои духовные и физические силы для своей страны, я хочу, хотя бы оставшиеся, данные мне Богом, годы пожить в спокойствии и нормальном достатке. Теперь Я нуждаюсь в помощи! В помощи, а не в подачках или милостыне! И хочу, чтобы моя страна теперь помогла мне!» Женщина говорила, гордо подняв голову, а по ее морщинистому, со впавшими щеками лицу, катились жгучие слезы. Вдруг у нее из-за спины раздался сухой раздраженный голос: «Вечная проблема, вечные истерики! Много вас таких развелось!» Гневный, твердый голос депутата жестко прервал тираду секретаря: «Нет! Таких – немного, – и потише добавил: «Уже не много».

       Острая боль пронзила сердце женщины. Тугие кольца перехватили и сдавили ее горло. Женщина, широко открыв рот, с неимоверным усилием, с хрипом втягивала воздух. Воздух с ужасными муками еле-еле просачивался через сдавленное спазмами горло, но до больных легких не доходил. Он так и застревал где-то в груди. Выдох женщина сделать не могла. От натуги кувалдой било в виски. Перед глазами все поплыло…

   Тьма, беспросветная тьма целиком поглотила измученную, старую, больную труженицу. Когда она пришла в себя, то увидела над собой испуганные лица. Побледневший Петр Юрьевич держал у ее посиневших губ стакан с водой, в которой колюче лопались пузырьки.  В воздухе витал запах нашатыря, корвалола, а от склоненного над ней встревоженного депутата исходил неимоверно прекрасный аромат. Женщина осторожно вдохнула воздух, прислушалась к себе. Потом еще, еще и еще и,  наконец, свободно задышала. Острая боль уже не разрывала сердце, легкие  с жадностью поглощали кислород, настоянный на нашатыре, корвалоле и на этом дивном аромате. Сама не понимая, почему и для чего женщина произнесла: «Как чудесно пахнет! Как называется Ваш одеколон?» И недоумевающий депутат растерянно ответил: «Джуп» — а потом встревоженно поинтересовался: «Ну как Вам, лучше? Ох и напугали Вы нас!»

   Чувствуя, как к ней возвращаются силы, женщина, грустно улыбаясь, ответила: «Уже лучше. Уже совсем хорошо». Успокоенный ее ответом депутат какими-то суетливыми движениями начал укладывать в целлофан документы женщины, которые так и продолжали заполнять его большой, красиво отполированный стол. Руки его были заняты, глаза его с каким-то особенным вниманием следили за руками, а слегка вздрагивающий какой-то виноватый его голос торопливо говорил: «Не волнуйтесь.

Я постараюсь Вам помочь. Но, что я могу? У меня самого зарплата 300 гривен, а на руках: жена, дочь- школьница, мать – пенсионерка.  А в стране идет беспредельный грабеж и полный разгул криминала. Но я, что смогу, попытаюсь для Вас сделать.

Обещаю!» — и он поднял на женщину виноватые, полные боли и сострадания, глаза. И уже тверже повторил: «Обещаю!». И измученная женщина, глядя в эти, сейчас по – человечески теплые, глаза, только кивнула головой и прошептала: «Спасибо. Спасибо не за обещание, а за участие и сострадание. И извините меня, неразумную, за то, что столько времени отняла у Вас, такого занятого государственными проблемами человека».  «Извините!» — еще раз произнесла женщина, дрожащими слабыми руками аккуратно, заботливо, боясь повредить, вкладывала в сумочку свои, дорогие ее сердцу: документы, награды – в общем всю свою жизнь!»  «Прощайте, пойду!» — устало проговорила женщина, с трудом поднимаясь с такого мягкого удобного стула. «Нет, нет!» — запротестовал Петр Юрьевич – «Вы не пойдете! Вас сейчас отвезут в машине! Хоть эту малость позвольте сделать для Вас!»

   Женщина не сопротивлялась. Еще раз, поблагодарив за заботу, она попрощалась и пошла к уже ожидавшему ее водителю. Водитель -  немолодой мужчина вел сверкающую красавицу-машину осторожно, не спеша. Машина плавно катилась по асфальтированной дороге, мягко, успокаивающе покачивая женщину на просторном заднем сидении. За чисто вымытым стеклом проплывали знакомые, до боли любимые улицы родного города.

   Занудистый холодный дождь прекратился, но небо по-прежнему было затянуто темными свинцовыми тучами. Сильный штормовой ветер, куражась, посрывал с деревьев их последний багряный наряд. Промокшие от ледяного дождя, без единого листочка деревья так и застыли, потемнев от горя и как бы стесняясь своей полной обнаженности. Еще совсем недавно неповторимо-прекрасные, горящие червонным золотом листья, сейчас намокшие, вывалянные в грязных лужах неслись по улицам, подгоняемые ветром. Неслись в никуда, неслись в небытие.

Сквозь голые стволы деревьев на женщину угрюмо и тоскливо глядели старые, все в трещинах, как в глубоких морщинах, давно никем не ремонтированные, дома. «Да! — грустно вздохнула женщина -Бедный мой родной город – старый и заброшенный, как и я».

   Водитель изредка поглядывал в зеркальце на странную пассажирку, которая, не отрываясь, глядела через окно и что-то беззвучно самой себе шептала…

    Когда женщина, наконец-то, вошла в небольшую, но свою квартиру, к ней навстречу бросилась расстроенная, охваченная тревогой ее дочь. «Мамочка, ну, слава Богу! Где же ты была? Я уже не знала, что и думать! Третий раз забегаю! И еда вон остыла. Разве же можно так надолго исчезать без предупреждения? Ты же нездорова, родненькая моя. Ну, слава, Богу!» — еще раз произнесла дочь, уже сняв со своей старенькой, слабой матери пальто и подавая ей теплые домашние тапочки. «Сейчас, доченька, сейчас. Вот                                                                                                                                          передохну малость и все – все расскажу тебе, радость моя,  — и уже, направляясь к кухне, добавила с ласковой уверенностью — Моя кровинка, моя единственная, моя надежда и опора!»

   Пятидесятилетняя дочь с девчоночьим азартом поудобнее усадила мать, быстренько разогрела уже остывший принесенный ею обед, вскипятила воду в чайнике, заварила свежий ароматный чаек. Старая мать с нежностью в глазах, любовалась своей доченькой. А дочь заботливо намазывала на хлеб масло, пододвигала поближе к матери соленые огурчики, наливала вкусный горячий чай в любимую мамину чашку. Руки дочери, не метушась, быстро выполняли  привычную работу. Она мягким негромким голосом рассказывала матери что-то смешное, а ее глаза с тревогой оглядывали осунувшееся за этот длинный день родное лицо. Со сжимающимся сердцем дочь приметила все: и сероватую бледность, и слегка припухшие красноватые веки, и черные, в половину лица круги под глазами.

   Когда отобедавшая мать приступила к чаепитию, дочь, расположившись напротив нее, тихо спросила: «Так, где же ты отсутствовала целый день?»  Мать аккуратно поставила чашку на блюдце и, подняв на дочь какие-то виноватые глаза, тихо ответила: «Ходила на прием к своему депутату». «Зачем?!» — резковато вырвалось у дочери. На этот вопрос мать ответила тоже вопросом: «А зачем все ходят?»  Дочь, глядя прямо в глаза своей матери, сурово ответила: «Идут те, кто потерял своих детей. Идут те, кто по разным причинам остался без помощи родных и близких. Идут те, кто почти умирает от недоедания. По разным причинам идут. Но всегда с просьбой о помощи. И правильно делают! Люди выбирали именно этого человека. Именно ему они поручили заботу о своих судьбах и жизнях. А у тебя есть я, есть внуки. Разве мы не стараемся изо всех сил облегчить твою жизнь? Зачем же пошла ты? Что такого просила  у чужого человека, о чем не могла сказать мне?» Мать негромко, но гневно воскликнула:

«Просить? Ничего я не просила. Не за этим шла. Не просить, а требовать у избранного народом, депутата Верховного Рады!»

— и утомившись от этой вспышки, уже мягко и ласково продолжила: «Хорошая моя, разве я не вижу, как трудно живется сейчас всем. Разве мое материнское сердце не разрывается, видя, как Вы с детьми стараетесь ради меня, с  какой щедрой душой Вы отрываете от себя каждую копейку. Я имею полное право обратиться к человеку, который клялся защищать мои интересы и который в своем обращении к избирателям просил отдать свой голос — за него! Я отдала! И вполне возможно –  именно мой голос в тот момент был решающим. И если это так, то я имею полное право потребовать с этого, выбранного мною человека, выполнения его же клятвы». «Ну и что?»  – шепотом спросила дочь, с жалостью глядя на свою старенькую, доверчивую и такую еще наивную, мать.  «Знаешь доченька, кажется мне, что у этого человека совесть не совсем уснула. Сдается мне, что он понял и почувствовал мою боль и обиду. Даже пообещал, «что будет в его силах, тем и помочь» — и тут же быстро — быстро добавила. -  Хотя я абсолютно ни-че-го не просила у него».

      То ли от произнесенной речи, то ли от горячего чая щеки старой женщины покрылись румянцем. Дочь ласково обняла свою старенькую мать и, прижав к себе ее голову, нежно погладила ее седины и, как неразумному дитяти, тихо, со вздохом произнесла: «Ох, мама, мама. Правду говорят: «что мал, что стар….»

     За окном сгущались сумерки. Ветер по – хозяйски разогнал грязно – серые, хмурые тучи. На бархатном синем небе появился молодой красавец – месяц. Исходящее от него сказочно – волшебное сияние ласково обволакивало только что  появившиеся  на небосклоне бледные звездочки. И они – эти юные создания, вмиг загорались ярким искристым огнем, взаимно одаривая красавца страстными, жгучими взглядами. А он, нежно улыбаясь, шествовал дальше – зажигать новые светила.

   Из открытой настежь форточки повеяло ни с чем несравнимым ароматом поздней осени. В нем было все: и прохладная влажность прошедшего дождя, настоянном на печальном запахе опавшей прелой листвы, и терпкий привкус набрякшей коры, который гармонично смешался с горьковато – пряным, сильным запахом зрелой калины, и холодная, по – зимнему хрустальная свежесть антоновки. Дивный, неповторимый аромат поздней осени!

       Мать и дочь сидели, обнявшись, в маленькой уютной кухоньке, и наслаждались осенним ароматом, необыкновенной красотой  приближающейся ночи и… покоем.

   «Доченька», — тихо заговорила мать, – ты знаешь такой одеколон «Джуп?»  «Знаю», — удивленно ответила дочь, – очень необычный приятный запах. А ты почему спрашиваешь?»  Мать, не ответив на вопрос дочери, продолжала интересоваться: «А не  знаешь, сколько он может стоить?»  «Да зачем тебе?» — недоумевала дочь, но на вопрос матери все же ответила: «Много, мама. Один небольшой флакон – почти вся твоя годовая пенсия. Так почему ты спрашиваешь?»  Старая женщина в ответ только слабо махнула рукой. Она покивала головой и с укоризной подумала: «А жаловался, что зарплата всего 300 гривен в месяц. Ну да ладно, Бог с ним!» 

     Нежные сумерки сменила полновластная хозяйка – ночь. Зрелая мудрая красавица заботливо одаривала все живое: отдыхом, покоем и здоровьем.

     «Доченька, — заволновалась мать – тебе пора домой. Заждались там тебя, поди уже волнуются – ведь ночь за окном».    «Не переживай, родная. Я домашних предупредила, что сегодня переночую у тебя. С тобой побуду да по – хозяйству помогу тебе. А вот тебе, действительно, пора на отдых. Лицо вон совсем осунулось. Пойдем уложу тебя, да примусь за работу».

      У старой матери силы были совсем на исходе. Она только согласно кивнула и благодарно прижалась к своей кровинушке.

      Дочь, уложив мать, тихонько занималась хозяйскими делами, а старая женщина никак не могла уснуть. Перед ее широко открытыми глазами поэтапно проходил весь этот невыносимо  тяжелый, день. День длиною во всю ее прожитую, жизнь».  Она вспомнила  слова депутата: «Чем смогу, помогу». А ведь она ничего у него не просила. Вспомнила предвыборную гонку кандидатов в депутаты. Тогда, два года назад, они – один пуще другого старались завоевать доверие таких, как она, избирателей. Помнит обещания каждого из кандидатов. Тогда ей человек, к которому она ходила сегодня, показался лучшим из всех и достойнее всех. Она и проголосовала за него. Поверила. А сегодня он пытался объяснить ей – старой выработанной женщине, что ему не по силам выполнить им же обещанное. А, может быть, действительно не по силам? «Время – то вон какое непростое, — подумала женщина, но тут же сама себе возразила.

А у нас, переживших страшную войну, голод,  холод, смерть близких – время было простое? Но мы не бросали пустых слов на ветер. Мы трудом своим, своим здоровьем, своими лишениями, своими делами доказывали Родине свою любовь к ней. Нет, все же «взявшись за гуж, не говори, что не дюж». Прошло два года, а обещания остались всего лишь обещаниями. 

Женщина вспомнила поздравительную открытку, которую тогда, два года назад, ей прислал Петр Юрьевич. Не саму открытку, даже не теплые пожелания «счастья, любви, здоровья». В памяти женщины ярко всплыла надпись под фотографией народного депутата. Она гласила: «Да хранит Бог Вас и Ваши семьи!»

И старой женщине подумалось, что больше ни на какие выборы она ни-когда  не пойдет, что пора делать  свой выбор. Слова «Да хранит Вас Бог» ярко светились у нее перед глазами.  «Бог и хранит!» — убежденно решила она.   «Уж если голосовать, так только за Бога!»

    Из глубины ее измученного сердца, из самой глубины ее исстрадавшейся души, успокаивающей теплой волной полились давно забытые слова: «Отче наш. Иже еси на небеси. Да святится Имя Твое, да сбудется Воля Твоя, да придет Царствие Твое на Земли, как на Небесах!!!…»

   Облегчение, покой, умиротворенность окутали старую, уставшую женщину. Ее губы еще продолжали произносить спасительные слова молитвы, а прикрытые усталыми веками глаза, уже поринули в глубокий крепкий сон.

   Когда со всеми домашними хлопотами было покончено, дочь тихонечко зашла в комнату, где спала ее мать. Льющийся из окна лунный свет мягким сиянием освещал спокойное лицо спящей матери, серебром переливался в ее сединах. И вместе с этим лунным светом материнское лицо светилось, какой-то неземной одухотворенностью. Ее исхудавшая, с набрякшими венами, изможденная рука выскользнула из-под одеяла, потянулась куда-то вверх, а затем, бессильно свесилась с кровати.

   Дочь бесшумно подошла к кровати, осторожно взяла эту родную тоненькую руку, чтобы положить ее поудобнее и вдруг со слезами на глазах, с пронзительно – сладкой болью в сердце, нежно прижалась к ней своими горячими солеными от слез, губами.

   Уставшая мать спала, а дочь с ласковой грустью глядела на такое любимое, такое бесконечно родное ее лицо, мысленно шепча: «Спи, моя хорошая. Отдыхай, труженица моя. Набирайся сил, моя любимая. А я  поберегу твой сон и никому не дам потревожить твой отдых. Ни-ко-му! А мысли дочери гневным, бурным потоком мчались дальше. «Спите спокойно, наши родные, героические, столько тяжкого горя вынесшие старики! А мы, Ваши дети и Ваши внуки защитим Ваш сон, Ваш отдых, Вашу жизнь! Громко, во весь голос мы заявим: «Не позволим!!! Не дадим забыть – кому мы все обязаны нашей жизнью! Кому мы обязаны, живя в возрожденной из пепла, окрепнувшей, цветущей Стране!  Не позволим унижать, морить голодом, оскорблять нищетой и равнодушием Ваши, самой жизнью, честным трудом, подорванным здоровьем, заслуженные годы старости! Мы, Ваши потомки, грозно предупредим: «Одумайтесь! Пока не поздно! Пока они, наши любимые терпеливые старики, еще живы! И наш призыв к Совести подхватит малиновый звон  орденов и медалей со стареньких изношенных пиджаков. Он гулом разнесется по городам и селам, суровым укором пробьет твердую броню черствых сердец. Не позволим! Вам, заседающим в  мягких, удобных креслах и зевающим от скуки. Не  позволим! Забыть и перечеркнуть бескорыстно отданные на наше благо жизни! Не дадим забыть, проливавших кровь за наши жизни! Не дадим забыть – ни мертвых, ни живых! Еще живых! Не позволим! И своим могучим многоголосьем, заставим Вас, избранники Народа, вспомнить все, вспомнить всех и  нашим слабым, больным старикам воздать по их заслугам!  Не подачку, не милостыню швырнуть с барского стола! А щедро отдать то, что они заработали, то, что заслужили! «Рука дающего никогда не оскудеет».  Жизнь – быстротечна! Задумайтесь! Вспомните страдальческие глаза своих бабушек, дедов, отцов, матерей. Загляните в них. Возьмите их морщинистые слабые руки в свои, молодые и крепкие, ладони. Нежно разгладьте каждую морщинку, каждый бугорок, каждую веночку на этих выработанных руках. И низко, до самой земли, поклонитесь им в ноги! Они это заслужили! Всей своей жизнью заслужили! Задумайтесь, пока не поздно, о своей старости, когда, взывая к милосердию своих детей, Вы получите именно то, на что обрекли Ваших стариков.  «Что  посеешь – то и пожнешь!» И да будет так!

            «Во имя Отца, Сына и Святаго Духа. Во веки веков. Аминь».

 

 

 

Также Вы можете почитать:

Легенда
Колокола
Любовь – выше смерти, больше жизни
Share this post for your friends:
Friend me:

ПОДПИШИСЬ НА ОБНОВЛЕНИЯ САЙТА! ПОЛУЧАЙ НОВЫЕ СТАТЬИ НА ПОЧТУ! ВВЕДИТЕ АДРЕС СВОЕГО EMAIL:

        Рубрика: ЧИТАЕМ.             Метки: ,        




К записи "Жизнь. Теперь я голосую только за Бога" оставлено 5 коммент.

  1. Очень хороший, душевный поучительный рассказ. Я тоже голосую только за Бога, не из-за обиды на власть, а по глубокому убеждению. 1Цар.8:6 И не понравилось слово сие Самуилу, когда они сказали: дай нам царя, чтобы он судил нас. И молился Самуил Господу. 7 И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними;

  2. Очень вдохновило! Удачи вам!

  3. Катерина:

    Лишь бы не было войны!Я молодая девушка,но когда читаю книги и смотрю фильмы о ВОВ,беседую с пожилыми людьми, меня охватывает такой ужас и слезы сами собой начинают литься….Я восхищаюсь тем поколением,которые на своих руках вынесли страну к победе.И мне очень стыдно за эту же страну,государство,за то,какое отношение имеют сейчас пожилые люди,ветераны!!Слезы наворачиваются!Просто крик души!Как живет большинство их детей-внуков? Почему,за что тогда они хоронили своих детей,мужей,близких…Спасибо за рассказ…Да хранит нас всех Господь!

    • admin:

      Эту повесть я писала в соавторстве со своей мамочкой — Ольгой Буниной. Вот уже 9 лет, как она физически не с нами. Для нее очень важно,так же, как и для меня — вот такие люди, с таким восприятием жизни. Люди, которые отрекаются от своего прошлого — не имеют будущего. Да хранит нас всех Господь!

  4. Елена:

    Никаких комментариев. Вам просто спасибо. Большое, глубокое, искреннее спасибо!

Оставить свой комментарий